Михаил Бихтер и его семья 22/XII 1941. В 2 часа дня скончался наш сын. Его сердечная болезнь на почве голода и страшного перенапряжения, которое он допустил, привела его, 35-летнего, к смерти. Родной Вовушка, только за последние две-три недели мы общались с тобой больше, чем когда-либо. Благодарю тебя за эту твою прощальную улыбку и скорблю, что 15 лет твоей сознательной жизни нами были потеряны для такого общения... Спи, родной, до слияния в нашей родимой матушке-земле. Спи, мой сынок, мой дорогой Вовочка...
25/XII 1941. Телеграмма Алеше в Темников. Дорогой Алеша, в нашей семье большое горе: мы потеряли Вовочку. Невозможно привыкнуть к мысли, что наш Вова, наш Всеволод ушел от нас навсегда.
Как всегда он мало считался с органической болезнью своего сердца. Много ходил, поднимал тяжести, даже в той скудной норме, какая ему полагалась, он делил, отдавал часто семье... Но ты знаешь твердость Вовочки в его решениях: он, даже чувствуя нарастающее истощение, считал все-таки невозможным воспользоваться отделяемым ему близкими лучшим питанием. И вот случилось горе. Он стал пухнуть, ноги отказывали, ослаб до того, что стал посещать лечебницу и принимать некоторые лекарства... Ему казалось все преодолеваемо, и он несколько серьезнее стал относиться к этому, когда для него с ясностью обнаружилась опасность его положения. Но и тут он позволил себе чрезвычайное напряжение — пошел навестить раненого брата Сонечки, Исаака Каждана, в Лесной. Так как трамвайного движения не было, он прошел с Соней весь путь туда и обратно пешком, падал в дороге от изнеможения. Никакие просьбы и мольбы остаться дома, не ходить или вернуться с дороги не подействовали. Он прошел и этот путь...
От тебя, дорогой и единственный наш, мы не имеем давно никаких известий. Как живете вы, как здоровье Валерки — внука?.. Мы все, насколько возможно при нашей жизни, здоровы. Целуем вас крепко. Ждем писем. Привет вам от всей нашей семьи. Твои мать и отец.
27/XII 1941. Наш социализм вертится между уравниловкой, ведущей к гибели инициатив, и блатом, ведущим к торжеству и укреплению бездарности...
Вовочка скончался 22 декабря, а сегодня 27-е, он уже пятые сутки ожидает гроба, который обещают приготовить сегодня, а сколько будет ждать предания земле — неизвестно...
30/XII 1941. К предисловию работы «Труды и дни М. И. Глинки». Среди большого количества литературы, выпускаемой издательствами нашей страны, есть отдел, имеющий справочный характер. С легкой руки древнегреческого поэта Гесиода этот вид литературы или, вернее, название «Труды и дни» утвердилось за схематическими справочниками, излагающими хронологию бытовой, общественной и интеллектуальной жизни деятелей культуры нашей родины. Ознакомившись с некоторым количеством изданий этого типа, я вынес такое впечатление, что они безупречны, но сухи и потому скучны для читателя, который взял книгу в руки, потратил на нее время, чтобы научиться чему-нибудь полезному, чтобы объять действительность вместе с автором книги и человеком, о котором он пишет. В этих работах отсутствуют или почти отсутствуют этапы мысли, этапы любви к людям, этапы вкуса, указание на развитие характера, восходящая и нисходящая линия творчества, интеллекта, моменты творческих озарений и оставленные ценности (не перечень названий, а указание на существо и содержание ценностей), усвоение обществом. Думается, что при таком плане книги она приобретает исторически важный и нужный характер. Глубока любая музыка Глинки, мне хотелось бы написать о его трудах и делах именно в таком плане. Задача очень трудная и насколько мне удается, судить не мне. Во всяком случае, не претендуя на заключенное выражение моей мысли, я хотел бы хотя бы наметить такой путь описания жизни и творчества великого музыканта.
1942 год
9/I — 1942. Смерть мамы, Вовочки и Шуры в течение одного года — вот наши траурные дни... Безволие, безразличие во всем...
12/I 1942. Да будет благословенна кухонька, в которой моя драгоценная мама в последние двадцать лет своей жизни меня кормила и выкормила здоровым, бодрым, крепким, выносливым.
Да будет эта кухонька благословенна и за то, что в последние дни своей жизни, утром и вечером, в нее приходил мой Вовочка, мой не узнавший глубинных радостей Вовочка, чтобы дружелюбно побеседовать со мной и проявить свою нежность и благородство...
Да будут благословенны опустевшие, холодные, темные, загроможденные валяющимися нотами и книгами комнаты моего жилья... Ослепительные творческие радости в работе над самим собой и со своими учениками, а среди них раньше всего и ценнее всего с Верой Осиповной Духовской… Да будет благословенна Консерватория, которая меня не только травит, но и бережет. Да будут благословенны мои внуки, родившиеся в такое трудное время…
Встаю в три часа ночи, часы жадного чтения или приведения в порядок своей библиотеки при свете коптилки, записываю работу мысли, дополняющей материал для моего основного труда…
Ко всему этому я начал привыкать, но меня направили на лечение в стационарный госпиталь — одно из учреждений для спасения ученых, художников и т. д. Курьер Консерватории доставил мне письмо директора о направлении в «Асторию», куда я попал, сопровождаемый моей дорогой спутницей. Мы вошли, нас встретила полная тьма. Мы постояли сиротливо и беспомощно. И через некоторое время, простирая руки в пустой мрак, попытались передвигаться. Стуки лбом о колонны, спотыканье о какую-то мебель, напрасный зов в надежде услышать живой голос человека сопровождали наш путь. Наконец безжалостная тьма оставила нас около твердого предмета, к которому прислонился предмет мягкий. Предметы эти оказались столом и человеком. На вопрос, куда обратиться направленному горсоветом, человек женским голосом попросил спичку. Когда спичка была зажжена, представитель «Астории» сообщила нам, что мы вошли не в тот подъезд. Мы проделали обратно весь путь к выходу и оказались снова на воздухе.
Исаакиевская площадь с ее великолепной архитектурой, небо со светом, уже дающим возможность приветствовать трепетное утро, широкий простор — все это как будто проявляло ироническое сочувствие к тому, что мы только что пережили в вестибюле госпиталя под названием «Астория».
Мы обошли здание и вышли на улицу Герцена. Там обозначилась дверь и записочка: звонок к швейцару. Позвонив несколько раз и тщетно дожидаясь ответа, мы попробовали открыть ее самостоятельно. Оказалось, что записочка устарела. Мы вошли…
Мерцание тусклого огарка привело нас к цели. После проверки паспорта и, увы, отобрания продуктовых карточек старшая отдала распоряжение санитару: «Отведите больного на четвертый этаж!» Санитар после препирательств с ней сказал, чтобы я подождал, а он поведет наверх другого больного. Но вдруг, приглядевшись ко мне, спросил: «Вы профессор Бихтер?» Я кивнул. Тогда он оставил другого больного и повел меня. Поднимаясь со мной по лестнице, он рассказал, что музыкант, пианист и давно проявлял интерес к моей деятельности.
В четвертом этаже меня водворили в палату, где не было отопления. Моими товарищами по палате были два художника. Один из них непрерывно говорил о себе, о премиях, полученных им, о картинах на выставках и вообще заполнил беседу своей особой, что прибавило к холоду неприятные черты скуки и пошлости. Захотелось избавиться от пустой трескотни. Ледяной воздух делал существование в этих стенах настолько невозможным, что администрация сама вскоре перевела меня в другой этаж и другую палату. Я покинул общество художников и был водворен в общество музыкантов (балалаечника и студента), а также одного партийного работника. Картина, которую я наблюдал, с одной стороны, характеризовала еще далеко не установившийся порядок хозяйственной части, приютившего нас учреждения, а с другой — манеры и вкусы собравшихся музыкантов. Например, были поданы три порции каши и только одна ложка. Музыканты, не задумываясь о возможности более совершенных способов доставки пищи к организму, ели. Один — слизывая огромным языком длинную, в треть тарелки, полосу каши, другой — случайно попавшими под руку ножницами. Я был счастливее: на мою долю как раз пришлась единственная ложка. Каша была съедена молниеносно…
Здесь можно было наблюдать, как голод стирает наносную деликатность культуры, заменяя ее звериными повадками…
И был вечер, и было утро. И было утро, и был вечер…
Пробыв назначенный мне срок в госпитале, надеюсь приступить к делам в Консерватории.
Продолжение в следующих номерах «Новой».
