Ушел Егор Гайдар — политик и экономист, чье имя давным-давно стало нарицательным. К нему не относились равнодушно: его (как и его верного соратника Анатолия Чубайса) или яростно любили — или столь же яростно ненавидели, причем за одно и то же. Одни полагают, что его реформы спасли страну, другие — что они ее погубили, но и те и другие сходятся в том, что Гайдар взялся их проводить и был готов за это отвечать.
Его называли «железным Винни-Пухом» — и это правда: с одной стороны, он выглядел мягким, спокойным и уравновешенным человеком, с другой — принимал, наверное, самые непопулярные решения за всю историю страны последних десятилетий. И, конечно, для того, чтобы их принимать, нужна была железная твердость характера.
Он был — что совершенно невозможно представить сегодня — доступен для журналистов, будучи даже и. о. премьера. Тогда я работала в «Невском времени», и мы могли позвонить ему в приемную, прося очередной комментарий, и услышать от секретаря: «Егор Тимурович сейчас занят, но просил перезвонить через десять минут». И через десять минут мы получали его мнение. Сегодня нас не то что не соединят — примут за ненормальных, если мы позвоним в приемную премьера и попросим его ответить на какой-то вопрос. Но тогда все было по-другому.
Мне не раз приходилось брать у него интервью и по телефону, и лично — и всегда он старался все расставить по местам, все разъяснить, добиваясь, чтобы его поняли. Последняя беседа была, кажется, летом 1997-го, когда Гайдар приезжал в Петербург. Незадолго до этого его друзья — Анатолий Чубайс и Борис Немцов стали первыми вице-премьерами, и Гайдар считал исполнительную власть вполне разумной. Он мечтал о том, чтобы у нас стабилизировалась демократия, чтобы чиновники не воровали, — и говорил, что если все это осуществится, то вопрос о месте, которое занимал бы в российской власти он сам, «совершенно второстепенный». И вернуться во власть он не стремился — говорил, что, конечно, «в нашей стране возможно все», но «я бы этого не хотел». И добавлял: «Мне хочется, чтобы делалось то, что я считаю разумным, — правительство это делает. Я им с удовольствием помогаю, готовлю документы. Меня такая роль устраивает. Я бы предпочел оставаться в тени — если бы это было возможно...»
Еще тогда он говорил непопулярные вещи: что «если мы не хотим иметь абсолютно коррумпированный аппарат, то повышение зарплаты — вещь абсолютно необходимая» (правда, призывал «отказываться от административной роскоши, которая появилась в последние годы»). Поддерживал намерение Бориса Немцова пересадить чиновников на «Волги» и вспоминал, что в свое время, когда работал в правительстве, «ездил на самой обычной «Волге», и все коллеги ездили на «Волгах», и ничего страшного в этом мы не видели, не комплексовали».
А еще тогда он говорил, что его партия, ДВР, в отличие от многих оппонентов, «никогда не будет выступать с заведомо популистскими предложениями ради сиюминутной конъюнктуры, борьбы за конкретный микрорайон». И уже тогда это вызывало не только уважение, но и серьезные вопросы: означает ли это, что до тех пор, пока большинство россиян не осознает правильность либеральных идей, такие идеи могут и должны претворяться в жизнь вопреки воле большинства? Напомню, что тогда Гайдар резко выступал против союза с авторитарным режимом Лукашенко, но российский режим авторитарным не считал…
А еще не могу не вспомнить, что осенью 1996 года у нас родился сын. И, поскольку муж состоял в «Яблоке», а я — в ДВР и тогда уже активно обсуждалась тема объединения демократических сил, возникла идея: написать шуточное «совместное постановление ДВР и «Яблока» о том, что дети, родившиеся от «смешанных политических браков», получают одновременно звание почетного члена ДВР и почетного члена «Яблока». И наш Максим получает оба эти звания и членский билет под номером один. Бумагу напечатали, и кто-то — кажется, покойный депутат ЗакСа Виталий Сычев, возглавлявший питерский ДВР, — повез ее Егору Гайдару в Москву. И он подписал! А затем муж подписал ее у Григория Явлинского.
Оригинал документа у нас кто-то незаметно «приватизировал», но остались ксерокопии, которые мы бережно храним: это единственный документ, на котором подписались два этих непримиримых оппонента…
